На даче

Василий Лифанов

Алексей Сагань

     В конце безоблачного летнего дня мы шли узкой полоской леса, протянувшейся между берегом озера и оживленной шоссейной дорогой. От железнодорожной платформы до дачи Натальи Васильевны (куда мы и шли) было километра четыре, и большая часть пути как раз лежала вдоль берега этого озера, широкого и глубокого, со всех сторон окруженного рыбаками и их машинами.
     Впереди бодрой пружинящей походкой шла Марина, невысокая смешливая девушка немного полная, рыжеватая, очень румяная и очень кокетливая, широко расставив локти, она придерживала руками лямки своего маленького городского рюкзака, кудрявые волосы Марины подпрыгивали на ее округлых плечах. За нею шла Ира худощавая, стройная русая красавица еврейка, голубоглазая, бледная, с тонкими и правильными чертами задумчивого умного лица. Я шел последним, вокруг валялось множество пластмассовых бутылок, везде над плотно утоптанной поверхностью узкой тропы торчали корни деревьев и надо было внимательно смотреть под ноги, чтобы не спотыкаться об них. Черемуха давно отцвела, никаких весенних похолоданий больше не предвиделось, и лето спокойно и ровно разгоралось от одного ясного и жаркого дня к другому, ночами, короткими и светлыми, тоже было тепло.
     Дорогой больше всех говорила Марина, она вообще была болтлива, как бывают болтливы некоторые молодые девушки, для которых легкий и непринужденный разговор служит главным способом проявления и ощущения радости жизни, как стрекот для кузнечика или чириканье для воробья. Сначала Марина говорила о том, что она терпеть не может эту мамину дачу, что ей гораздо веселее было бы остаться в Москве, что на этой даче ей придется помирать от скуки, и что выходные теперь пройдут самым худшим образом. Вздыхая о том как скучно ей будет, Марина весело блестела глазами, глядя то на сверкающую гладь озера, то на разноцветные легковушки, быстро и шумно проносящиеся по дороге, видневшейся за жидкими кустами. Потом, обращаясь главным образом к Ире, Марина заговорила о том как не нравится ей быть толстой. Она проклинала свои "жиры", рассуждала о том как не нравится ей ее "конституция", рассказывала, как без всякой пользы перепробовала все способы сбросить "лишний вес". Глядя на Марину, трудно было выслушивать все эти жалобы без смеха, жаловалась и сокрушалась она так, как будто весила целый центнер, при том что на вид и на вес в ней было всего лишь чуть больше пятидесяти килограмм и вся эта достаточно условная полнота с избытком искупалась в ней природной живостью и здоровьем - Марина, например, могла без всякого напряжения пробежать весь этот путь от железной дороги до дачи или в самом широком месте переплыть это озеро, вдоль которого мы шли, плавала она превосходно.
      - Нет, Марина, - сказала, в конце концов, Ира, хитро усмехнувшись и потрогав рукой тугой узел своих ровных гладких волос, - ты сейчас как раз такая, какой тебе и надо быть, как свежий, только что созревший плод.
      - Как фрукт! - Выкрикнула Марина.
      - Как фрукт любви. - Добавил я, и мы все рассмеялись.
      В начале шестого мы сели в электричку на платформе "Серп и молот" и теперь, спустя примерно час, мы проделали большую часть пути от станции "Купавна" до дачи, солнце все еще стояло высоко и светило как днем, скользя вниз бесконечно долгой пологой дорогой, прикоснуться к горизонту оно должно было около одиннадцати, а долгие светлые сумерки должны были затянуться далеко за полночь. Был вечер пятницы.

     Я хорошо представлял себе куда именно я иду, как-то раз я уже побывал на даче Натальи Васильевны, это был просторный двухэтажный дом, построенный из вагонки на высоком каменном цоколе; первый этаж был разделен между залом, в углу которого был сложен камин, и кухней с водопроводом, газовой колонкой и плитой, на втором мансардном этаже была лоджия, коридор и две отдельных спальни. Однако весь этот дом был совершенно летним, камин почти что вовсе не давал тепла, а стены из вагонки не могли его удержать. Рядом с домом стоял большой кирпичный гараж, на участке росло штук пять молодых яблонь и груш и несколько скромных грядок с петрушкой и укропом, еще была бревенчатая баня. Дом стоял на краю дачного поселка рядом с берегом озера, вдоль которого мы шли, самого озера, при этом, не было видно из дома из-за высокой земляной дамбы, построенной, судя по всему, после того как низкий болотистый берег, на котором стоял весь этот дачный поселок подвергся осушению. С озерной стороны участок был огорожен высоким дощатым забором с одной ниткой заржавевшей колючей проволоки, протянутой поверху. Через железную калитку в этом заборе можно было попасть на "воловьи лужки", так у Натальи Васильевны и ее домашних называлось узкое пространство между забором и дамбой, заросшее мелким ракитником и осиной, кроме того, вдоль воловьих лужков была прорыта канава, наполненная стоячей водой, изредка, в засушливое время, эта канава пересыхала и бывала наполнена только жидкой грязью.
      Сама Наталья Васильевна была невысокой моложавой женщиной, в том возрасте, когда за сорок уже далековато, но и к пятидесяти, пока что, не очень близко. Между нею и Мариной не было заметно явного сходства ни в чертах лица, ни в манере держаться, она не была склонна к полноте и по характеру была гораздо рассудительнее и спокойнее своей младшей дочери, но голоса и интонации были у них настолько похожи, что я всегда путал их если звонил по телефону в их московскую квартиру. Ни разу я не мог быть до конца уверенным в том с кем из них разговариваю до тех пор пока Наталья Васильевна со смехом не признавалась что она не Марина, или пока Марина, вдоволь понасмехавшись надо мною, не сообщала мне, в конце концов, что она это она. Поэтому, услышав в телефоне их общий голос я, не долго думая, бодро здоровался наугад и частенько угадывал.
      Марина и ее старшая сестра Ольга часто говорили о матери, что она у них простая. Хорошо что мама у нас простая а то бы… Или, мама у нас простая это ничего… При этом значение, которое они вкладывали в это слово, было особым, простой Наталья Васильевна была не в смысле своей обыкновенности, она была китайским филологом и профессором в Институте стран Азии и Африки. По понятным причинам я не мог оценить уровня ее познаний, но зная ее, я охотно верил в то, что Наталья Васильевна лучше любого китайца знает и разговорный китайский язык, и письменный, но главным образом, конечно же, этот последний, состоящий из многих тысяч иероглифов.
      В девяностые годы, когда все в советской империи перевернулось с ног на голову, Наталья Васильевна не растерялась, а быстро нашла применение своему разговорному китайскому, незаурядным деловым способностям, практическому уму и здравому смыслу. В результате совместных дел с китайцами, подробностей которых никто в ее семье не знал, уже в середине девяностых она купила большую квартиру в центре Москвы. Часто бывая у них в гостях, я несколько раз видел как она общалась с китайцами. Раздавался телефонный звонок, и Наталья Васильевна, послушав трубку, вдруг быстро говорила ХАЙ! (уже с китайским акцентом), после чего начинался быстрый разговор на китайском языке. Со стороны, благодаря типичной русской внешности Натальи Васильевны, это смотрелось очень контрастно, чувствуя это, и, наверное, не желая рисоваться, она уходила с телефоном в свою комнату. При всей этой деловой деятельности, которой Наталья Васильевна занималась за пределами своего семейного и дружеского круга, в ней не было заметно этих характерных замашек и черт так называемых business woman, также как никогда не встречалось в ее разговоре нудноватых профессорских оборотов. Она во всем оставалась простой.

     Спустя минут десять, тропинка шедшая вдоль лесной полосы закончилась, мы перешли шоссе и вскоре подошли к воротам дачного поселка. Запертые железные ворота были украшены зелеными силуэтами танков и красными звездами. Рядом, на небольшой вышке, красовалась застекленная будка охранника. Большая кавказская овчарка, увидев нас сквозь сетку забора, залилась хриплым придушенным лаем и заметалась на тяжелой звонкой цепи. Этот дачный поселок принадлежал военному училищу, в котором служил Маринин дед. Сквозь калитку, до которой не доставала собачья цепь, мы вошли в поселок и пошли по улице, заросшей травой и прорезанной глубокой автомобильной колеей с засохшими комками грязи на краях.
      Наталья Васильевна встретила нас во дворе своей дачи, она весело поздоровалась с нами и с улыбкой поцеловала дочь и Иру. В это время с веранды донеслись мужские голоса, нельзя было разобрать слов, слышно было только, что там о чем-то оживленно заговорили. Наталья Васильевна покосилась на веранду, еще раз улыбнулась, как будто говоря "Ну вот все и в сборе" и спросила.
      - Как добрались?
      - Нормально добрались. - Быстро за всех ответила Марина, и мы начали переобуваться на лестнице ведущей на веранду. После короткой дележки мне достались шлепанцы на высокой платформе, размера 38-го, при моем 42-м, остальные тапочки были еще меньше, встав на эти котурны я поднялся на веранду, где за низким плетеным столиком уже сидели о. Виктор и Степан. На столе стояли закуски, в основном представленные разнообразным сыром и оливками, и откупоренный пакет красного кипрского вина. Увидев нас, о. Виктор встал и поздоровался со мной, слегка приобняв за плечи и троекратно поцеловавшись по русскому церковному обычаю. Степан только слегка приподнялся со своего плетеного кресла, и я пожал его руку, мягкую и нежную руку музыканта, с детства привыкшего беречь руки и бояться за них. Со стороны могло показаться, что этим жестом Степан специально подчеркивает свою светскость в присутствии показательно церковного о. Виктора.
      - Присаживайтесь. - С шутливой торжественностью сказала Наталья Васильевна.
      - И ни в чем себе не отказывайте. - Заплетающимся языком произнес Степан, изображая крепко выпившего радушного хозяина. Он широко взмахнул рукой, как если бы перед ним расстилался необозримый банкетный стол, и сделал вид, что сейчас рухнет с кресла. Лицо Степана как нельзя лучше подходило для шуток такого рода, он относился к тому типу русских мужчин, которые всегда кажутся как бы слегка поддатыми.
      - Да, вот только стаканов на всех не хватает и тарелок. - Заметила Наталья Васильевна, и мы с нею, посмеиваясь, пошли на кухню.
      Между мной и Натальей Васильевной существовали те особые отношения, которые складываются между матерью молодой девушки и молодым человеком, который давно уже слишком часто бывает в доме. При нашей взаимной симпатии и дружбе это были еще и союзнические отношения, разумеется, негласные, даже между нами, но вполне очевидные, как все, что бывает понятно без лишних слов или вообще без всяких слов. Как, например, сейчас мне было совершенно ясно, что весь этот наш выезд на дачу был организован исключительно по почину Натальи Васильевны. Сначала она настояла, чтобы на дачу приехала Марина, во вторых, для создания непринужденной обстановки, пригласила нашего общего друга о. Виктора и Степана, который был свекром ее старшей дочери и тоже общим другом для всех нас, также, в качестве друга семьи и одновременно девушки подруги Марины, для создания еще более непринужденной обстановки, была приглашена Ира. И в последнюю очередь, имея в виду, что я совершенно точно не стану отказываться, Наталья Васильевна пригласила меня.
      Взяв стаканы, тарелки и вилки, мы молча вернулись на веранду. Все расселись вокруг стола - Наталья Васильевна, о. Виктор, я и Марина на креслах, а Ира и Степан на маленьком диванчике стоявшем у стены.
      Сразу, как только Ира, улыбаясь, присела на диван, Степан вскочил со своего кресла и сказал.
      - Ирочка! Можно я с вами?
      Степан, встречаясь с Ирой, всегда брал этот шутливо ухажерский тон, а Ира нарочито снисходительно этот тон принимала. Так они всегда разыгрывали эти сценки между стареющим, обремененным семьей, но все еще бойким сатиром и нимфой, тоже уже не совсем юной, умудренной житейским опытом, но от этого не менее веселой и прекрасной.
      Отец Виктор взял пакет с вином и разлил всем.
      - Ну, за встречу.
      Все подняли стаканы и чокнулись. Наталья Васильевна только немного отпила из своего стакана и поставила его на стол, отец Виктор выпил просто и спокойно, а Степан выпил залпом, в два глотка, как будто умирающий от жажды - все таки он уже был пьян не только в шутку, тем особенным нервным и тяжелым хмелем, которым пьянеют алкоголики.
      Лет двадцать назад Степан, что называется "завязал" и все это время не пил совершенно, а последние два или три года начал постепенно развязывать, сначала понемногу и невинно, как бы пробуя, что из этого получится, потом стал время от времени напиваться, а потом стал напиваться все чаще и чаще. Я познакомился со Степаном в то время, когда он не пил, и о прежних его диких запоях изредка вспоминали только его самые старые друзья, теперь прошлое Степана, для меня совершенно новое, возвращалось.
      - Ты не смущайся закуской, - поймав мой взгляд сказал о. Виктор, - ведь уже вечер пятницы.
      - Да, не смущайся. Вечер уже. - Вместе подхватили Степан и Наталья Васильевна.
      Тени молодых груш и яблонь уже доросли до забора, вечернее солнце позолотило землю и кроны деревьев на дамбе за "воловьими лужками". Вечер так вечер, подумал я. Марина молча сидела напротив меня, глядя в сторону, и пила свое вино маленькими глотками.
      Заговорили о Шолохове, на избитую, в общем-то, тему, о "Тихом Доне" - сам ли Шолохов написал этот роман или все-таки украл у Туроверова (малоизвестного теперь казачьего писателя почвенника); о том, что в 23 года молодому человеку такой роман написать невозможно, а вот превратить в роман архив Туроверова, который вроде как попал в руки Шолохова, благодаря его связям с большевиками, будто бы легко.
      Я стал возражать и говорить о том, что не надо придавать такое значение молодости Шолохова в то время, что эта невозможность только кажущаяся, мы так думаем, глядя на наших знакомых, которые похожи на яблоки, с одной стороны еще зеленые и кислые, а с другой уже гнилые, и что поэтому нам трудно судить о Шолохове, жившем совершенно иначе и выросшем в совсем других условиях. Я еще говорил о том, что "Тихий Дон" роман особенный, до такой степени самобытный, что во всей русской литературе он стоит в полном смысле этого слова особняком, что он никак от нее не зависит, потому что питается и связан исключительно с казачьим бытом, а весь свой внутренний строй соизмеряет с казачьей песней и т.д.

     Живо в этом разговоре участвовали только о. Виктор, Наталья Васильевна и Ира. Степан плохо разбирался в художественной литературе, как и многие другие музыканты, свою потребность в общении с искусством он удовлетворял исключительно за счет музыки, живя в ее бессловесной, чувственной и опасно непосредственной стихии.
      При том, что как гитарист и как композитор он как бы принадлежал к тем музыкантам, которые играют джаз и рок, и то что называется музыкальным образованием тоже получил исключительно в этих кругах, не заканчивая никакой высшей, ни даже, кажется начальной музыкальной школы, он совершенно не был склонен к сочинению музыки для песен. Его музыка настолько же не нуждалась в слове, насколько нуждаются в молчании те моменты жизни, которые надо прожить просто и молча, для которых не может быть никаких слов.
      Марина, вообще, всегда с трудом участвовал в тех разговорах о литературе, которые мне случалось заводить в ее присутствии. Читала она достаточно много и все, что надо было прочесть прочла, но "Тихий Дон", о котором в тот вечер зашла речь, был для нее не больше чем увесистым двухтомником из школьной библиотеки, как и "Анна Каренина", например, была для нее всего лишь толстой книгой наподобие "Тихого Дона". В этом она, конечно же, никому не признавалась, а просто жила как жила, училась себе на физическом факультете в университете имени Патриса Лумумбы, вовсе не интересуясь физикой, а занимаясь там главным образом изучением испанского языка, с перспективой получить достаточно странную специальность преподавателя физики, владеющего испанским языком. Изучение языков это было как раз то, что ее живо интересовало, когда мы познакомились, она уже без запинки болтала по-испански со своими испаноязычными одногруппниками, часто бывавшими у нее в гостях, за два года, у меня на глазах, она самостоятельно довела до такого же уровня свой английский и французский, попутно познакомившись с целой толпой англо и франко говорящих иностранцев.
      В рюкзаке у Марины всегда была какая-нибудь небольшая книжка, которую она читала в метро или вообще во всех маломальски подходящих для этого обстоятельствах, чаще всего я видел ее именно с книгой в руках. Все это была художественная литература почти исключительно иностранных авторов, которых она читала и в русском переводе, если не могла достать в оригинале, или если оригинал был написан на том языке, которым Марина не владела. Все эти книги, которые и я, с подачи Марины, время от времени просматривал, были написаны с умелой претензией на художественность и интеллектуальность, но при этом относились к разряду книг, которые не перечитывают, а их авторы относились к разряду тех авторов, которых забывают вскоре после того, как они перестают публиковать что-нибудь новенькое. Нравились ей, впрочем, и некоторые книги действительно достойные внимания, так она купила и, кажется, полностью прочла четырехтомник полного собрания сочинений Ходасевича, но и о Ходасевиче я не мог с ней говорить, не мог же я бесконечно с придыханием повторять, что Ходасевич - это да. Или эта ее любовь к Жерару де Нервалю, при полном равнодушии к Бодлеру. Стихи де Нерваля она, конечно же, читала в оригинале, вслух восхищаясь по-русски, то одним, то другим стихотворением, постоянно прибавляя при этом, что на русский язык это никак невозможно перевести. В конце концов, меня это заело, а с другой стороны, мне захотелось блеснуть перед Мариной и как-то раз, когда она снова начала рассуждать о том, что это стихотворение уж точно на русский язык перевести никак нельзя, я попросил ее поподробнее рассказать именно об этом "непереводимом" стихотворении. Это были "Скорбные элегии", стихотворение достаточно длинное, но и это меня не остановило, чтобы поймать Марину за язык и чтобы, так сказать, достать с неба именно ту звезду, в которую она ткнула пальцем, я сказал, что берусь перевести "Скорбные элегии", если она сделает мне подробный подстрочник с транскрипцией. Марина была слегка удивлена, но подстрочник сделать согласилась, тут, кстати, выяснилось, что для этого ей необходим словарь.
     Спустя два месяца, я преподнес Марине этот литературный трофей, придраться в этом переводе было совершенно не к чему, просто не к чему и все тут, но Марина сказала, что в оригинале все дышало какой-то легкостью, а у меня все слишком серьезно. Я только усмехнулся в ответ и напомнил ей, что это "СКОРБНЫЕ элегии" и поэтому все здесь так серьезно, все-таки я рассчитывал если не на восторг, то, по крайней мере, на некоторое преклонение перед моим небольшим литературным подвигом.

     "Пойдем выйдем", - сигналит мне одними глазами Марина, она сама поймала мой взгляд, дождавшись момента, когда разговор сам собой затих. Наталье Васильевне, как будто Марина сигналила ей, а не мне, срочно что-то понадобилось на кухне; о. Виктор и Степан заговорили о том, как в молодости они работали санитарами в тубдиспансере в Сокольниках; Ира внимательно их слушает. И мы с Мариной, "никем не замеченные", спускаемся с веранды и через калитку выходим на воловьи лужки.
      - Будешь курить? - Марина достала из кармана пачку сигарет и зажигалку.
      Я, хоть и бросил курить несколько лет назад, соглашаюсь покурить с ней за компанию. Наталье Васильевне очень не нравится, что Марина курит и Марина старается не попадаться ей на глаза с сигаретой, вот и вся интрига нашего исчезновения. С умным выражением лица Марина просит рассказать поподробнее об атомных подводных лодках, это она вспомнила давнишний разговор, когда я с жаром рассказывал о том, как тесно сплетены в этих кораблях титанические силы оружия и атомного двигателя с жизнью людей, о том как это и без того опасное сплетение ежечасно подвергается испытанию океанской стихией… Меня действительно вдохновляет эта тема, и я начинаю рассказывать, Марина внимательно слушает и задает вопросы, будто бы стараясь все это запомнить, как на консультации перед экзаменом, а я любуюсь ее округлыми румяными щеками, линиями рта, глазами… Но постепенно невольно сбиваюсь на этот тон консультанта по атомным подводным лодкам и начинаю говорить все скучней.
      Мы с Мариной, конечно, друзья, поскольку мы знакомы уже достаточно давно и общаемся достаточно часто, но все таки, мы не близкие друзья. Мне становится немного жаль Марину - она совсем не знает, что ей со мною делать и как ей вести себя со мной.
      Покурив, мы выбираемся с воловьих лужков, Марина делает мне знак рукой, что хочет сама потише прикрыть калитку, но оступается, и вместо того, чтобы прикрыть калитку неслышно, закрывает ее с грохотом.
      - Вот блин. - Бормочет Марина сквозь зубы.

     На веранде вино уже лилось рекой, пили в основном о. Виктор и Степан, я тоже, не долго думая, присоединился к ним. Их воспоминания о тубдиспансере продолжались, они не столько рассказывали, сколько наперебой со смехом напоминали друг другу разные эпизоды своего санитарного прошлого.
      В семидесятые годы санитарами в Сокольниках работали только те, кого ни на какую другую работу не принимали и санитары в Сокольниках делились на две группы - "попов" и "алкоголиков". "Попами" назывались церковные молодые люди, в советское время считавшиеся неблагонадежными, а кружок "алкоголиков" в основном составляли потрепанные жизнью мужчины, ранее неоднократно судимые. "Алкоголики" все поголовно были самыми настоящими алкоголиками, а "попы" в последствии стали самыми настоящими попами, за исключением, кажется, только о. Виктора, который все еще оставался дьяконом, упорно не подавая прошения о посвящении в следующий сан, ну и Степана, который по своей вере и отношению к Церкви принадлежал к "попам", а по характеру, как рок-музыкант и богемная личность, тяготел к "алкоголикам". Степан, по его собственным и о. Виктора словам, был связующим звеном между двумя видами сокольнических санитаров.
      Между прочими разными историями о. Виктор со Степаном, каждый со своими подробностями, рассказали один случай, вошедший в анналы сокольнического тубдиспансера, как один "алкоголик" ночью повез на каталке тяжелого больного из одного больничного корпуса в другой, тут внезапно пошел проливной дождь, "алкоголик", и без того нетвердо державшийся на ногах, поскользнулся и рухнул в лужу, тогда больной (грузин лет пятидесяти, тоже вроде как с криминальным прошлым), поняв через некоторое время, что санитар исполнять свои обязанности уже не в состоянии, слез с каталки, взгромоздил на нее санитара и сам отвез его к нужному корпусу. Потом еще Степан рассказал, как ехал однажды в метро с дипломатом набитым анашой, и как на переходе с Библиотеки имени Ленина к нему подошел сержант и вежливо попросил быть понятым (это был случай из еще до церковной, чисто богемно-кримнальной молодости Степана). Степан в лицах изобразил как он отказывался и говорил, что он очень опаздывает - времени нет совсем, а сержант его уговаривал очень вежливо, и как, в конце концов, он почти что убежал от него.

     Сумерки окончательно сгустились, выпито было уже немало (на нас троих), слева, из-за гаража, показалась ущербная луна, но тут же скрылась за ночными облаками, на севере виднелось светлое зарево солнца, бродившего где-то за полюсом, в области полярного дня, звуки стали четче, стало слышно как по лежащему вдалеке шоссе изредка проносятся машины.
      Наталья Васильевна предложила всем прогуляться к озеру.
      - Да, искупаться в озере ночью. - Подхватил о. Виктор
      - Ну, если только вы уверены, что вас русалки не утащат. - Ответила Наталья Васильевна, сдержанно засмеявшись.
      - Не утащат. - Решительно сказал о. Виктор, несколько нетвердо вскакивая из-за стола.
      Марина идти на озеро отказалась, сказав, что она уже устала и купаться ночью холодно. Ира напротив сказала, что прогуляться самое время, встала, ровно держа спину, и с улыбкой пошла переобуваться на крыльцо. Степан поднялся, придерживаясь руками за стол, чувствовалось, что ему, в общем-то, все равно - идти гулять на озеро или продолжать пить дальше.
      На берегу о. Виктор быстро разделся и, разбрасывая брызги, вбежал в воду, упал на нее округлым животом и так быстро заработал руками и ногами, что вскоре совершенно скрылся в темноте. Некоторое время откуда-то издалека доносилось его фырканье, но потом и оно стихло. Прислушиваясь, все разом замолчали, тихо плескалась вода, где-то далеко заливались лягушки, с озера не доносилось ни одного постороннего звука.
      - Витя! Витя!!! - Громко закричал Степан.
      - Ого-го-го! Здесь хорошо! - Донеслось из темноты.
      - Витя, прекрати, плыви назад, хватит!
      - Здесь хорошо! Ого-го-го!
      - Витя!
      Степан заметался по пляжу, заламывая руки и бормоча: "Какой ужас, куда его понесло… Боже!". Я поддался настроению Степана и начал раздеваться, хоть и не собирался купаться до этого, у него уже начиналась пьяная истерика, сам он практически вовсе не умел плавать и поэтому просто нагнетал нервозность. От темноты, в которой исчез человек, от плеска воды, от причитаний Степана действительно становилось жутко.
      Отец Виктор вынырнул из темноты также просто и внезапно как исчез в ней, выскочив на берег на полусогнутых ногах, по-борцовски ссутулившись, он закричал.
      - А ну, с кем побороться! - С его волос и коротко подстриженной бородки струйками стекала вода, как-то сразу запахло озером, как будто к нам вышел не о. Виктор, а сам местный водяной.
      - Подумаешь, бороться, вот на кулачки, это да. - Облегченно пробормотал Степан.
      - Давай на кулачки! - Еще бодрее выкрикнул о. Виктор.
      - Вам, отец Виктор, как духовному лицу, не подобает на кулачки. - Со смехом сказала Наталья Васильевна, все это время молча стоявшая поодаль.
      - А со мной! - Неожиданно для самого себя выкрикнул я. - Давайте и правда поборемся, отец Виктор.
      Эта затея о. Виктора вдруг показалась мне остро привлекательной, когда еще представится возможность побороться с дьяконом Русской православной Церкви. Мы с о. Виктором заняли позиции.
      - Ну, поехали. - Тихо сказал я, и схватка началась.
      В школьные годы я немного занимался борьбой и, сходясь с о. Виктором, думал только о том как поаккуратнее уложить батюшку на песок, но о. Виктор оказался не так-то прост, ловко сбив меня в партер, он чуть было не уложил меня на лопатки. Мне помогло только то, что о. Виктор был мокрый и скользкий, благодаря этому мне удалось вывернуться из под него, вывернувшись, я пошел в контратаку и совсем уж было собрался сделать рычаг, чтобы перевернуть его, стоявшего на четвереньках, на спину…
      - Ну, кто так борется. - Вдруг сказал о. Виктор из под моих рук. - Ладно, хватит.
      Я тут же убрал руки и встал, момент действительно был "политический" - мирянин укладывает дьякона на лопатки…
      - Ничья! Ничья! - Дружно закричали все, мы с о. Виктором отряхнулись от песка и начали одеваться.
      - Ты как-то бездарно на меня полез. - Сказал о. Виктор, когда мы шли к даче.
      - Бездарно?
      Как это - бездарно, подумал я про себя, но переспрашивать не стал. Чувствовалось, что о. Виктор умелый борец, но что толку было обсуждать незаконченный поединок. Потом я узнал, что в молодости у него был первый разряд по самбо, при этом мне рассказали еще одну историю из его юношеских похождений со Степаном, они были старинные друзья, чуть ли не с детства.
      История эта, достаточно банальная сама по себе, была замечательна лишь тем, что Витя вступил в схватку с шестью дагестанцами, которые зачем-то хотели порвать на куски Степу, и тем, что, благодаря грамотным действиям Вити, им удалось от них убежать.
      - Как там мои животные сейчас. - Сказала вдруг Ира.
      - Они там у тебя одни? - Спросила Наталья Васильевна.
      - Да, Мурка с Жучкой. Одни в темной квартире. - Ира вздохнула и усмехнулась.

     Утром, когда я спустился из спальни, о. Виктор уже сидел за чаем, высоко поднявшееся солнце начинало припекать, но небо было еще по утреннему чистым, а воздух свежим, той особенной свежестью, которая бывает только в самом начале лета. Мы поздоровались, поговорили о погоде, между прочим о. Виктор сказал, что Ира уехала в Москву выгуливать свою собаку.
      - Help! - Раздался голос Степана, спавшего на диванчике в зале. Степан выглянул на веранду через открытое окно и еще раз с нарочитой интонацией умирающего произнес.
      - Help! - Рукой он показал, чтобы ему подали стакан.
      Отец Виктор налил вино из открытого пакета, стоявшего на столе со вчерашнего вечера, а я подал Степану через окно. Степан быстро выпил, и его глаза заблестели довольным блеском, как у ребенка, вздорный каприз которого был безоговорочно исполнен.
      Днем мы вынесли стол с веранды и поставили его рядом с кирпичной дорожкой, ведущей к баньке, под старой яблоней, оставшейся еще от старых хозяев участка. Завтракали и допивали оставшееся вино. Перед этим Наталья Васильевна показывала нам эту свою баньку, построенную еще два года назад, банька, вся изнутри отделанная вагонкой, состояла из предбанника, душевой и небольшой парной. Заговорили о том, что можно было бы и неплохо бы попариться, тем более, что день субботний, как заметил о. Виктор, но Марина как-то брезгливо наморщила нос и сказала, что сначала всю баню надо основательно вымыть, а мыть ее неохота. Попробовав уговорить Марину вымыть баньку и ничего не добившись, Наталья Васильевна ушла в дом и занялась приготовлением обеда на всю компанию, а мы остались за столиком вчетвером.
      Марина зачем-то заговорила о своем развитии.
      - Ну у тебя-то, Марина, все возможности есть для развития. - Сказал о. Виктор. - Пожалуйста, мама профессор в университете и Церковь. - Тут о. Виктор посмотрел ей в лицо, показывая, что вот он, живой представитель Церкви, сидит перед нею. И, - о. Виктор показал рукой на Степана, - музыка, можно сказать, что музыка в чистом виде. Или вот, - он перевел взгляд на меня, - вот этот какой-то сумрак. - Сказал он после короткой паузы. - Все есть у тебя.
      - Да. - Ответила Марина без всякого энтузиазма.

     После обеда о. Виктор уехал в Москву на вечернюю службу, а мы с Мариной и Степаном стали собираться на озеро, купаться и загорать, Наталья Васильевна сказала, что пойдет на озеро попозже, и чтобы мы ее не ждали.
      - Так у тебя правда нет плавок? - Переспросила меня Марина.
      - У меня только что-то похожее на плавки, но это, конечно, вовсе не пляжный вариант. - Пробормотал я.
      - Ты не стесняйся. Хочешь я тоже не буду свой купальник брать?
      В душе я был очень благодарен Марине за это предложение, ведь это было проявлением ее хорошего отношения ко мне и самая настоящая жертва, но на словах я только посмеялся и сказал, что совместной демонстрацией нижнего белья мы только привлечем к себе лишнее внимание.
      На пляже было полно народу, компании дачников расселись и у самой воды, на песке, и подальше от озера, на свежей еще траве. Сидевшие на песке преимущественно загорали и купались, а сидевшие на траве в основном выпивали и закусывали. Мы остановились на самом краю пляжа, на песке, дальше берег был закрыт густыми зарослями камыша. От взбаламученной купальщиками озерной воды пахло тиной, рыбой и всем тем, чем обычно пахнет пресный водоем.
      - Что-то я не заметил, чтобы в ваше озеро впадала какая-нибудь речка или ручей. - Сказал я Марине.
      - А это такое озеро, в нем на дне ключи бьют, я один раз нырнула, прошлым летом, вода внизу прямо ледяная, я скорее наверх, аж выпрыгнула из воды как пробка.
      Мы засмеялись.
      - Это значит как в том карьере на восьмидесятом километре? - Снова спросил я.
      - Ну да, наверное там тоже ключи.
      - А давай завтра поедем туда, на лошадях покатаемся.
      - Да, точно, давай. Я знаешь за что не люблю мамину дачу, за то что здесь места какие-то, ни к селу, ни к городу - зона какая-то как в "Сталкере". А там хорошо - лес, поле, потом опять лес… И лошади. Лошади это вообще классно.
      Марина развеселилась, и у меня тоже от сердца отлегло, это мы в первый раз с ней разговорились непринужденно, после того как приехали на дачу, а все время до этого я чувствовал себя как бы виноватым перед нею.
      Платформа 80-й километр находится на железнодорожной ветке, что проходит через Выхино на юго-востоке Москвы. Ровно на юго-восток идет оживленная магистраль через Коломну на Рязань и куда-то дальше еще, а эта ветка за Люберцами сворачивает восточнее, она поглуше, на ней нет таких больших подмосковных городов как Жуковский или аэропортов как Быково, все больше деревеньки или какие-то глухие платформы вроде 80-го километра, названия станций непонятны и звучат как музыка, с одной стороны, родного, а с другой, непонятного языка - Вялки, Хрипань, Гжель… Платформа 80-й километр недалеко от Гжели, как раз про этот карьер нам рассказывали, что именно в нем раньше брали глину для гжелевских игрушек.
      Рассказывала лошадница Аня, ухаживавшая за лошадьми на ферме и там же жившая, в железном вагончике бытовке, поставленном на каменный фундамент рядом с конюшней. Об этой ферме я узнал от знакомых, и мы с Мариной уже успели побывать там несколько раз. За небольшую помощь по хозяйству: конюшню почистить, дров наколоть, воды наносить и т.п., - Аня разрешала гостям покататься на лошадях, а тем из гостей, кто до этого видел лошадей только издалека, даже давала первые уроки верховой езды.

     В храме стоявшем на берегу озера, поодаль от пляжа, зазвонили ко всенощной. Мы со Степаном переглянулись.
      - Всегда как укол совести, этот вечерний звон по субботам. - Сказал вдруг Степан.
      Я промолчал - Степан сказал как раз то, о чем я сам подумал.
      Солнце стояло еще совсем высоко и пекло изо всех сил, было только четыре часа дня - время, в которое обычно начинается всенощная в деревенских храмах.
      Степан захотел закурить, но спичек ни у кого из нас не оказалось, он поднялся и подошел к одной из компаний на травке. Степан, кстати, ходил по пляжу в семейных трусах и совершенно этого не стеснялся, было в его повадке что-то от волка из "Ну погоди", от того самого, теперь уже исчезающего типа хулигана. Спички у соседей нашлись, и в компании этой Степана узнали (как он нам потом объяснил) то ли это были какие-то музыканты, то ли просто его благодарные слушатели, Степану предложили выпить за компанию.
      - Эй, я здесь! - Крикнул нам Степан, и мы с Мариной увидели, как он чокается и пьет.
      - Ненавижу общаться с пьяным Степаном Николаевичем. - Пробормотала Марина.
      - М-да. - Ответил я.
      Между Степаном и его новыми знакомыми стояла большая бутыль водки, только что открытая и начатая, теперь Степан здесь надолго застрянет, а о том чтобы оставить его, пьющего водку, в этой сомнительной, в общем-то, компании не могло быть и речи. Морально приготовившись к тому, чтобы провести остаток вечера в двусмысленном положении друга, присматривающего за Степаном со стороны, но надеясь, все-таки, на лучшее, я решил искупаться.
      Мутная вода у берега была явно не питьевой, глина, поднятая со дна, окрасила ее в серо-бурый цвет. Ступая по скользкому и вязкому дну, я думал о том, как, отплыв от берега подальше, я отмоюсь там в чистой воде от этой грязной, и как потом (возвращаясь) в этой же грязной воде испачкаюсь; мои иронические размышления прервала режущая боль в правой ноге, что-то острое, лежавшее на дне, глубоко вошло в ступню.
      Выбравшись на берег, я сел на песок и начал рассматривать рану - порез был большим и глубоким, и вся ступня тут же залилась кровью. Марина встала надо мной и тоже смотрела, как льется и капает кровь.
      - Надо бы бинт, перевязать, у нас на даче должен быть. - Сказала она, оправившись от первого испуга.
      - Да, бинт и шлепанцы какие-нибудь, нога теперь в кроссовок не залезет, больно будет.
      Заметив, что у нас что-то неладно, подошел Степан.
      - Водки надо, промыть, я сейчас.
      Он вернулся с белым пластмассовым стаканом, я вылил на ступню немного теплой, пахнущей сивухой, водки - рану остро прижгло.
      - Спасибо.
      От Степана тоже пахло водкой, я мельком взглянул в его лицо, видно было, что после следующего тоста Степана развезет, его уже развезло, в лице появилась пьяная расслабленность, рот приоткрыт. Степан ладонью убрал со лба прядь волос и посоветовал мне приложить к порезу подорожник. Поговорив немного о целебных качествах подорожника и о том, как это меня угораздило, Степан пошел пить дальше.
      - Мама идет. - Сказала Марина и быстро замахала рукой.
      Я тоже увидел Наталью Васильевну - в больших темных очках, в легком летнем костюме, с яркой сумкой в руке она стояла посреди пляжа и оглядывалась. Заметив, наконец-то, Марину и полусогнутого меня, она быстрым шагом пошла к нам.
      - Что случилось? - Спросила Наталья Васильевна, как только приблизилась к нам на расстояние, с которого можно было разговаривать не повышая голоса.
      Я показал взглядом на свою ногу.
      - Кошмар. - Тихо сказала она. - Где это? Как?
      - Напоролся на что-то острое на дне.
      - Надо это перевязать, так ты не сможешь до дома дойти.
      - Да, трудно будет, шок уже прошел. - Попытался пошутить я.
      Наталья Васильевна оглянулась по сторонам и увидела Степана, он как раз повернул голову в нашу сторону, и их взгляды встретились. Степан махнул ей рукой и крикнул.
      - Мы уже промыли там все! Водкой! - Он уже был окончательно пьян.
      - Хорошо, я сейчас схожу за бинтом, в автомобильной аптечке у нас точно есть. Ты только не вставай, не наступай на больную ногу.
      - Не беспокойтесь, Наталья Васильевна, не буду, а Степан, это он отдельно от нас, знакомых, кажется, встретил.
      - Понятно. - Наталья Васильевна еще раз посмотрела на Степана. - Ты дойти-то сможешь? Может быть машину к пляжу подогнать?
      - Возни больше… Вы только шлепанцы прихватите какие-нибудь моего размера.
      Минут через двадцать Наталья Васильевна вернулась, ногу мне перевязали, я поднялся - нога болела, но на нее можно было осторожно наступать, я сделал несколько шагов, чтобы приноровиться к новому способу ходьбы. Наталья Васильевна с Мариной попытались подставить мне плечи.
      - Нет, нести меня не надо, нога не так уж сильно болит, я сам дойду.
      - Степан, пойдем! - Крикнула Наталья Васильевна.
      - Вы идите, я сам потом… - Степан махнул два раза рукой.
      - Ты дачу-то нашу найдешь?
      - Все нормально, ничего…
      - Не надо бы его здесь оставлять. - Пробормотал я, и мы пошли.

     На даче Наталья Васильевна опять занялась какими-то домашними делами, а Марине было поручено развлекать и утешать больного. Поэтому мы сразу пошли на воловьи лужки перекурить.
      - Завтра все равно поедем кататься, - сказал я, когда мы прикрыли калитку снаружи, - рана подсохнет к утру, и я буду получше себя чувствовать.
      - Да? - Марина посмотрела на мою забинтованную ногу.
      - Пластырем залеплю и поедем.
      - Хорошо бы. - Сказала она со вздохом, потом сложила губы трубочкой и выпустила в воздух аккуратное колечко табачного дыма.
      - Представляешь, после того как мы с Игорем обвенчались, с нами что-то совершенно особенное произошло. Мы просто друг друга видеть не могли. До этого все было нормально, а потом, ну просто край - невыносимо. Через несколько дней вдруг вижу, что у него кольца обручального нет. Куда делось, спрашиваю, а он говорит: "Руки мыл, оно с пальца свалилось и провалилось в канализацию". - Марина замолчала и посмотрела на меня, чтобы понять, хочу ли я разговаривать с ней на эту тему.
      Марина вышла замуж чуть больше года назад, они обвенчались вскоре после Пасхи. Об этом я, конечно, знал, но сама Марина еще ни разу не разговаривала со мной о своем неудачном замужестве, продлившемся, фактически, всего полторы или две недели. Он был ее однокурсником, она с ним "тусовалась", то есть они вместе гуляли иногда, ходили в кельтский клуб "Вермель" на концерты московских "кельтских" групп, а потом решили пожениться. Самого Игоря я никогда не видел и только представлял его себе в виде бледного щуплого "программиста" в кофте с острым капюшоном, постоянно накинутом на голову.
      На самом венчании я не был, меня не приглашали, да я и сам бы не пошел на него ни за какие блага на свете, но день ее венчания мне был известен совершенно точно. После утренней службы в храме я увидел дочь настоятеля с большим букетом белых роз, она стояла у колонны с еще одной девушкой. "Это для Марины…", - услышал я, эти цветы пронзили меня какой-то белой болью, я постарался как можно быстрее выйти из храма, только бы не увидеть ее в этом белом платье, улыбающуюся и как всегда румяную.
      Как раз той весной кто-то завез в Москву огромную партию полосатых черно-белых пакетов или, может быть, где-то в самой Москве было налажено их производство. Белые пакеты в черную вертикальную полоску, посередине женский силуэт в шляпке, а снизу на латинице написано Marina. Эти пакеты были моим кошмаром, всякий раз, увидев такой пакет, а заметить его было очень легко (даже издалека) я вздрагивал.
      Я внимательно смотрю на Марину, конечно, я хочу все узнать об этой ее жизни, в которой она была так безнадежно оторвана от меня, но, с другой стороны, зачем мне это знать - и все это отражается на моем лице.

     Прошло часа три, а Степана все не было, стало ясно, что сам он уже не придет, и Наталья Васильевна одна пошла искать его. Найти пьяного заблудившегося Степана в этом, простершемся на какие-то бесконечные километры лабиринте дачных участков, было практически невозможно, надеяться оставалось только на то, что Наталья Васильевна каким-то чудом его где-нибудь встретит…
      Когда солнце уже закатилось за деревья, мы с Мариной увидели, что они возвращаются вдвоем. Наталья Васильевна вела по переулку спотыкающегося Степана, он как ребенок держался за ее руку и плакал навзрыд, размазывая слезы по щекам, состояние его было совершенно невменяемым.

     Проснувшись утром, я сразу понял, что у меня жар, за ночь нога распухла и посинела, из запекшейся, горячей на ощупь раны сочился гной. Не было речи не только о том, чтобы ехать куда-то там кататься, но даже о том, чтобы просто наступить на больную ногу. Прыгая на одной ноге и держась руками за перила, я спустился вниз, время было позднее, и все уже давно проснулись. Наталья Васильевна с Мариной пили на кухне чай, а Степан лежал на диванчике в зале, лежал на боку с открытыми глазами, все его отекшее лицо выражало безнадежное страдание. Услышав мои прыжки, Наталья Васильевна выглянула с кухни и ахнула, увидев меня.
      - У меня жар. - Сообщил я.
      Степан, вместо утреннего приветствия, сделал мне вялый знак рукой.
      - С добрым утром. - Сказал я ему.
      - Для кого-то, может быть, оно и доброе.
      - Как себя чувствуешь?
      - Хуже не бывает. - Еще раз еле слышно пробормотал Степан.
      На кухне Наталья Васильевна сказала, что Степан ни пить, ни есть не может, только проглотил одну таблетку аспирина, поддавшись на ее уговоры, и запил ее одним глотком воды. Я тоже выпил аспирина, потом стакан чаю с каким-то бутербродом, и мы решили, что пора собираться в Москву.
      Через час Наталья Васильевна вывела из гаража машину, Марина села впереди, а мы со Степаном на заднем сиденье. Наталья Васильевна заперла калитку и села за руль.
      - Об этом надо написать рассказ. - Сказала она, повернувшись ко мне.
      - Об этом?
      - Да.
      - Я подумаю. - Ответил я, и Наталья Васильевна тронула машину с места.
      Мы медленно поехали в глубокой, шуршащей сухими комками грязи колее, охранник поднял шлагбаум перед открытыми настежь воротами, его овчарка провожала нас подозрительным взглядом, как только машина выехала за ворота, она вскочила и хрипло залаяла, повиснув на цепи.
      - Вот ненормальная псина, - сказала Марина, - я все боюсь, что она когда-нибудь сорвется.
      Выехав на асфальт машина побежала быстрей, за поворотом мелькнуло озеро и скрылось за полоской леса, потом павильон автобусной остановки, весь, изнутри и снаружи, заваленный мусором, "Киса + Ося были тута" - крупные буквы, намалеванные масляной краской на кирпичной стене павильона.
      Под городом Королевым мы попали в огромную пробку, ракета-памятник, установленная недалеко от шоссе, долго маячила за левым окном, пока, в час по чайной ложке, мы продвигались вперед. Степану от такой езды стало еще хуже, он вылез из машины и поплелся в придорожные кусты.
      Когда, в конце концов, мы въехали в Москву и уже подъезжали к дому Степана, Наталья Васильевна еще раз сказала мне.
      - Об этом точно надо написать рассказ.
      - Да, наверное, может быть, лет через двадцать. - Ответил я.
      Жена Степана ждала его на балконе (он позвонил ей с мобильного и сказал, что подъезжает) рядом с ней стояли две девушки школьного возраста и мальчик подросток - их дети, все они молча смотрели вниз на нашу машину.
      - Вера! - Тихо крикнул ей Степан, как только вышел из машины.
      Она, ничего не ответив ему, ушла с балкона в комнату. Забыв попрощаться с нами, Степан прикрыл дверь и весь ссутулившийся, с трудом передвигая ноги, пошел к подъезду.
      Мы дождались пока за Степаном закроется дверь и поехали в аптеку.