| Иссушающее,
яркое солнце юга России, своею яркостью отнимающее яркость красок у земли, как
бы из ревности выжигая их, существует в двух ипостасях - в этой первой (летней),
хорошо известной курортным гостям - и в зимней, известной по большей части только
постоянным жителям этих мест; когда оно смотрит на землю равнодушно, забывая согревать
ее, корчащуюся в морозных морщинах, голую, по большей части лишенную снега, закоченевшую
и неподвижную. А то и вовсе скрывается это зимнее солнце юга, целыми неделями
оставаясь за ровным слоем туч, то посыпающих землю мелкой моросью, то сухих, холодных
и неподвижных, как сама зимняя земля на юге. Южный холод зимой обладает особым
свойством пробирать до самых костей и есть в нем какая-то обидность и пустота,
в южной зиме нет ни капли веселья и звонкости северной, с ее сугробами, свежим
запахом мороза, вечной зеленью сосен и елей, тоже украшенных шапками снега. Полюбить
эти места зимой непросто. Человеческое сердце, впрочем, в этой главной своей потребности
- любить бывает непривередливо и неразборчиво, раз полюбив, однажды, то, что пришлось,
навсегда остается верным этому, связывая со своей любовью саму свою жизнь.
К
счастью южная зима продолжается недолго, с одной стороны года согретая теплой
осенью, а с другой ранней весной, но и за это время иногда успевают произойти
события, которые из-за своей пугающей глубины утрачивают смысл со бытий
и приобретают смысл самого бытия, приближаясь, к вечности, как бы издалека пропитываясь
ею. Как, например, вот эти события, описанные в стихотворении Георгия Шенгели
"Своя нужда". На фронте бред. В бригадах по сто сабель.
Мороз.
Патронов мало. Фуража
И хлеба нет. Противник жмет. Дрожа,
О пополнениях
взывает кабель. Здесь тоже бред. О смертных рангах табель:
Сыпняк, брюшняк,
возвратный. Смрад и ржа.
Шалеют доктора и сторожа,
И мертвецы - за штабелями
штабель. А фельдшера - лишь выйдет - у ворот
Уже три дня бабенка стережет,
И
на лице - решимость, тупость, мука: "Да ты ж пойми! По-доброму прошу!
Ведь
мужа моего отбила, сука!
Сыпнячную продай, товарищ, вшу". Твердые
стихотворные формы - из них сонет больше всего напоминает холодное оружие холодным
сдержанным блеском (на первый взгляд), но на самом деле, в первую очередь, своею
цельностью и расчетом на один удар. Это не меч - сонетом не размахиваются, и не
шпага - это оружие самого ближнего боя. Иногда он бывает чуть теплым, но это не
больше чем дань галантности, а то и вовсе обман чувств - горячим никогда. Непроизвольность
формы надежно защищает его от пустословов, сонет нельзя написать просто потому
что хочется написать сонет, внутренняя несостоятельность стихотворца, произвольно
покусившегося на него, всегда бывает слишком явной. Но в случае необходимости,
он сам ложится в руку, до такой степени органично и просто, что по сравнению с
ним любая другая форма высказывания кажется искусственной и ходульной. Он бывает
настолько непосредственен, настолько удобен для быстрого течения речи, что кажется
уже не человеческим изобретением, а непосредственной производной от самой таинственной
сущности слова, существовавшей прежде неба и земли и всего лишь открытой человеком.
Открытой, разумеется, тоже неслучайно.
Сонет
бывает необходим там, где время замирает под взглядом певца, где высвобождается
бездонная энергия инерции мира, только что двигавшегося и вдруг замершего. Тут-то
и распускается этот цветок, рядом с которым молния и гриб ядерного взрыва кажется
белым одуванчиком, облетающим на ветру - сонет глубже.
Красное
и белое в этом сонете Шенгели неразличимо. Понятно, что речь идет о гражданской
войне, и мы догадываемся, поскольку Шенгели крымчанин, что речь идет о боевых
действиях в Крыму и северном Причерноморье, наиболее драматичной и отчаянной арене
этой войны. Но трудно сказать какой это тыл - красный или белый. Здесь мы созерцаем
равенство мимолетной Республики крымских коммунаров (о существовании которой сейчас
напоминает только серый обелиск в самом глухом углу Алуштинской набережной); зимнего
сидения в Крыму Слащева и Врангелевской обороны, более упорядоченной, но в итоге
настолько же безнадежной, хоть и не бессмысленной, конечно же. Нам не до них,
нам вообще не до цвета, потому что с самого начала стихотворения перед нами пролетели
изможденные всадники смерти верхом на бледных конях, которые вполне их достойны
"фуража и хлеба нет", по сравнению с ужасом и холодом вокруг них даже
блеск их сабель кажется игрушечным.
Все это,
впрочем, включая замороженный порядок смерти с ее табелью о рангах и ровными штабелями
мертвых, действительно игрушечно и призрачно для того, у кого само сердце вырвано
отчаянной невозможностью любить и следовательно существовать. Без этого главного
и, к счастью ли, к несчастью, последнего круга человеческого страдания на земле
вся композиция стихотворения показалась бы нам неполной, потому что сердце, дорожа
только своею жизнью, все равно прошептало бы в ответ: "Ну и что?" Теперь
же, когда и оно задето, и в тупости и муке, которую вдруг видит перед собой, находит
для себя только одно утешение - решимость, медленно как подрубленное дерево оно
склоняется перед поэтом и готово теперь внимательно выслушать все им сказанное.
Таинственное
и скорбное (когда ты действительно скорбно) чудовище, вот перед тобой весь ад,
который ты хочешь сейчас приобрести в свое владение. Он уложен для тебя почти
что в микроскопическую точку, в эту маленькую вошь. Тебе не дают ее даром, и ты
готово купить ее. За какую же цену? За любую. Потому что она действительно бесценна. |
журнал обновлений