О небе
Звуки безмолвия - нельзя сказать, что это нечто вполне обычное,
но это и не бессмыслица. Это звуки, которые мы слышим душой
и в душе. Для замершей души эти звуки громче любого грома,
громче потому что явственней. Об этом хорошо и ясно говорит
пушкинский "Пророк":
"И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье…".
Об этом же, в одной из своих бесед, говорит Варсонофий Оптинский,
что прекраснее любой музыки "музыка души", и действительно,
душа всегда звучит. Подобным образом, от первой до последней
минуты жизни человека, то слышно, то неслышно, бьется сердце,
но звук души, конечно, несравненно значительней и глубже,
потому что, в отличии от сердца, душа, зазвучав однажды, будет
звучать вовеки, и мы это знаем, в душе. Это знание может наполнять
нас ужасом, перед которым все ужасы земные и подземные ничто,
или радостью, перед которой ничто весь мир, как говорят об
этом апостолы и сам Спаситель.
В этих звуках безмолвия кроется
человеческий оксюморон, в котором содрогание неба и безмолвный
рост лозы как бы одно и тоже.
О лозе
Вернемся к приведенному выше
четверостишию Пушкина. Первые три строки из него посвящены
вещам, недосягаемо превышающим проницательность и глубину
обыкновенного человеческого ума. Что такое содроганье неба
как не знак присутствия Божьего над небом, с этим содроганием
и с этим присутствием соотносится динамика ангельского полета-предстояния,
в третьей строке явлен мир падших ангелов, утративших способность
к полету и обреченных теперь лишь на бесплодный ход в непроницаемом
для человеческого взгляда мраке. Однако эту глухоту и слепоту
человека разрешает звук прозябания (роста) лозы - то, что,
прислушавшись, мы все-таки можем услышать. В этом звуке человечеству
дан ключ к постижению мира через безмолвие и предстояние Богу
от земли.
У Афанасия Фета есть целое стихотворение,
посвященное слушанию неслышимых звуков здесь на земле.
Я русский, я люблю молчанье дали мразной,
Под пологом снегов как смерть однообразной…
Леса под шапками иль в инее седом,
Да речку звонкую под темно-синим льдом.
Как любят находить задумчивые взоры
Завеянные рвы, навеянные горы,
Былинки сонные, иль средь нагих полей -
Где холм причудливый как некий мавзолей,
Изваян полностью, - круженье вихрей дальных
И блеск торжественный при звуках погребальных.
Создать
открытку с этим стихотворением
Пока мы читаем это десятистишие перед нашими глазами проходит
целый день. Мы любуемся завеянными рвами и навеянными горами,
призрачными вихрями сухого снега над всем этим своевольным
зимним великолепием, а время коротко и ясно клонится к вечеру.
К торжественному блеску ночного зимнего покрывала "при
звуках погребальных". Каких звуках? Может быть автор
имеет в виду звук церковного пения или колокола, где-то за
сценой этого стихотворения? Нет. Если бы он это хотел сказать,
то он так и написал бы "при звонах погребальных"
или же "при песнях погребальных" - и то,
и другое прекрасно ложится в размер. Но Фет написал "при
звуках", в последней строке еще раз обратив наше внимание
на звуки, всюду разлитые в этом стихотворении, не слышимые,
но мыслимые, как звон речной воды под темно-синим льдом, как
покачивание сонных былинок, молчаливое покачивание...
Для понимания главной мысли
этого стихотворения важно почувствовать одну тонкость в значении
слова молчание. "Я русский, я люблю молчанье дали
мразной…" - молчание это не беззвучие, беззвучие обозначает
отсутствие звука и больше ничего, а за молчанием всегда скрывается
нечто не изреченное, а то и вовсе не изрекаемое, не даром
ведь молчание может быть красноречивым там, где любые слова
могут быть бессильны, но особенно важно для нас то, что молчание,
в отличии от беззвучия, можно любить. Более того, между любовью
и молчанием существует глубокое родство, потому что любовь,
как и молчание, не знает никаких определений и не хочет их
знать, всегда оставаясь за пределами объяснимого словами.
Написав - я русский и добавив - я люблю, Афанасий Фет уходит
далеко за границы того, что называется русской идеей и непосредственно
прикасается к тому, что называется русской жизнью в ее последней
глубине - в ее молчании.
|
журнал обновлений